|
|
|
|
Иногда меня прикалывают эти разговоры, но бывает, их бессмысленная нудотность меня заёбывает. На кухне два чувака спорят о подушном налоге. Один парень просто прикалывается, а второй — ебучий бесхребетный дебильный тори лейбористский холоп. — Ты двойной ёбаный мудак. Во первых, потому что ты думаешь, будто у лейбористов есть хоть какие то шансы снова придти к власти в этом столетии, и во вторых, потому что ты думаешь, что если они даже придут к власти, то от этого хоть что нибудь, на хуй, изменится, — я бесцеременно вмешиваюсь в их разговор и осаживаю чувака. Он стоит с отвисшей челюстью, а второй парень смеётся. — Иминна эта я и хацел рсталкаваць этаму ублютку, — говорит он с бирмингемским акцентом. Я откалываюсь от них, оставляя холопа в недоумении. Захожу в спальню, где какой то чувак лижет какую то девицу, а в трёх футах от них ширяются какие то «чернушники». Я смотрю на торчков. Ёбаный в рот, они ширяются баянами, и всё такое. А я тут теории строю. — Хочешь заснять, чувак? — спрашивает меня тощий «гот», который варит дрянь. — Хочешь получить по ебалу, сука? — отвечаю я вопросом на вопрос. Он отворачивается и продолжает варить. Какое то время я смотрю на его макушку. Видя, что он пересрал, я попускаюсь. Стоит мне приехать на юг, и у меня всегда появляется эта заморочка. Через пару дней она проходит. Мне кажется, я знаю, откуда она берётся, но это слишком долго объяснять и слишком жалко звучит. Выходя из комнаты, я слышу, как девица стонет на кровати, а чувак говорит ей: — Какая у цибя сладзинькая пиздзёнка… Шатаясь, выхожу в дверь; в ушах снова звучит этот нежный, медленный голос: «Какая у цибя сладзинькая пиздзёнка…» и мне сразу становится ясно, что мне нужно. Выбор у меня невелик. Что касается потрахаться, здесь особо не разгуляешься. В этот утренний час самые лакомые тёлки либо уже выебаны, либо уже съебались. Чарлин сняли, та тётка, которую Дохлый трахнул на её 21 й день рождения, тоже. Забита даже девица с глазами, как у Марти Фельдман, и волосами, как на лобке |
|
