|
|
|
|
— А теперь проваливай, ты, извращенец долбаный! — кричу я ему, но он лежит себе и, по видимому, уже ничего не слышит. Я завожу машину, отъезжаю, но тут же сдаю назад, останавливаюсь рядом. Готов переехать ублюдка, честное слово. Но мне нужен не он. — Эй, слышь, педрила, передай своему дружку пиздоболу, что он следующий в очереди, бля! У Саманты — ни рук, ни нормальных отца с матерью, росла в сраном детском доме, и все из за какого то богатого ублюдка пидора! Но я то знаю, что скоро разберусь со всем этим, раз и навсегда. Дома меня ждет новое сообщение на этом сраном автоответчике. Мамаша — никогда же мне не звонит обычно. Голос взволнованный, будто что то серьезное стряслось: — Приезжай срочно, сынок. Произошло ужасное. Позвони, как только появишься. Вот возьми мою старушку — ни разу в своей жизни никому ничего плохого не сделала, и что она за это получила? Да вообще ничего — полный ноль. А этот пидор, из за которого детишки уродами рождаются, наоборот — у него самого и ему подобных ублюдков — до фига всего. Я начинаю гадать, что же такое могло стрястись с матушкой, потом вспоминаю про отца. Старый синяк, если он мать обидел, если хоть пальцем до нее дотронулся… Лондон, 1991 Прошло три года. И вот, спустя три долгих года, он снова едет к ней. Разумеется, они несколько раз созванивались, но в этот раз она снова сможет видеть Андреаса. В последний раз они провели вместе уик энд, единственный раз за пять лет их знакомства. Единственный уик энд после той берлинской истории, когда они вдвоем умертвили малыша Эммерихов. Тогда Саманта почувствовала, как что то надломилось в ней, и злые насмешки Андреаса вызвали в ней приступ агрессивной ярости. Ради него она была готова пойти на что угодно. И пошла. Кровь младенца — горькое вино причастия — объединила обоих в страшной преступной связи. Самое смешное — она даже задумывалась, может быть, усыновить ребенка. Она представляла, как они могли бы устроиться в Берлине, — просто еще одна теназадриновая пара, с ребеночком |
|
